Александр Раткевич. Троица

Александр Раткевич. Троица

 

ТРОИЦА

Снег чувствителен и женствен,
в пелене ночных огней
необузданно-божествен
триединый бег коней.

Вера, что ли, в них клокочет?
Блещет избранная стать?
Или это время хочет
тайну бега обуздать?

Или в храме их сгорает
по бессмертию тоска?
Иль за звёздность звон карает
бубенцами у виска?

Не развеять, не умерить
своеволье трёх богов –
в них возможно только верить
без границ и берегов.

В мутно-лунных переливах
бел завьюженный простор,
серебрится в коньих гривах
снежно-вспененный костёр.

И сияет подвенечно
сквозь вселенское кольцо
триединое навечно
Родины лицо.

ПОТОК

Бурна Двина, когда снега в опале.
Ещё не ясен солнечный восход,
уже пределен шум весенних вод,
а я опять в смятенье и печали;

и будто берег рушится потоком,
и размываются былинные строенья,
и нету силы, чтоб без промедленья
спастись в раскрепощении жестоком.

Лиха Двина. В лавинном половодье
мне слышатся исчезнувшие речи:
неужто вышли кривичи на вече
прославить князя и проклясть невзгодье;

и будто кони в беге полновластном
несут дружину в битву на поля;
как колыбель качается земля
вся в чёрном, белокипенном и красном.

Вольна Двина... Мой век – всего цитата,
но долог путь долинно-двинских вод;
и утопает весь небесный свод
на линии апрельского заката;

и будто вся природа на мгновенье
слилась в дыхании единого потока;
и нет конца, и не было истока,
но есть Двины широкое теченье.

* * *

Творец божественный смеётся надо мной,
когда вручает осознанье,
что всё наземное сотрёт своей рукой,
забыв и страх, и состраданье;

но он заботливо ещё внушает мне,
что если я в часы досуга,
в минуты адского труда или во сне
восславлю не себя, а друга;

что если я, преодолев в себе вражду
к насмешнику среди блаженных,
ещё для недруга сочувствие найду
в бокале уст несовершенных;

то он, могучий, не взирая ни на что,
всю тварь подлунную пригубит
и, чтобы славить милосердие, за то
лишь одного меня погубит.



* * *

Зимой бывают дни такие,
когда, простуженный вполне,
мечтаю о блаженном лете,
здоровья искрящего сок.

А летом, солнцем опалённый
до боли в сердце, жду, когда
наступит крепкая, с морозом,
здоровьем бьющая зима.

* * *

Милее нет поры, когда вот только-только
деревья сбросили с себя листвы покров,
дожди усилились и смолкли кривотолки
старух всезнающих в глуши гнилых дворов.

Когда недолговечный проблеск небосводу
дороже летних ослепительнейших дней
и даль манящая яснее и видней
сквозь набирающую силу непогоду.

Тогда прошедшее нисколько не тревожит,
и нет грядущего… Милее той порой
день настоящий, что природою не прожит,
не приукрашен человеческой игрой.

БЕЛЫЙ ГОРОД

Задумчивы жёлтые окна домов,
за тучами спрятались звёзды-кристаллы,
деревья недвижны, как будто из стали,
не слышен неведомый мартовский зов.

Есть всё-таки нечто, что не умирает,
но тайна – она так и так неизбежна.
И город бесшумный, как холст белоснежный,
излюбленных красок ещё ожидает.

Не ведаешь ты, что безмолвье прекрасно,
что белое поле – нежданный цветок,
что ночью завьюженной вырасти смог,
что мы не спешим, чтоб сорвать… и напрасно.

В атласе под пепел спокойное небо.
Ладони не прячь и рассвет не пророчь.
И будет сладка на двоих эта ночь,
и будет малейшая горечь нелепа.

А снежные крыши всё ближе и ближе
мотивом знакомым, любимым давно,
и чайным топазом сияет окно,
и чувства всевластны, всесильны… и выше.

Но ты их не слышишь… глазами бездонными
нас мучает тайная ночь без предела.
И мы исчезаем на улице белой
с заледеневшими страшно ладонями.

* * *

Моё сознанье неустанно носит
мысль о беспечности предсмертной ворожбы;
но никогда душа меня не бросит
на произвол судьбы.

Она меня в младенчестве поила
зла и добра животворящим молоком,
но даже в гневе мне не говорила,
что участь – снежный ком.

В её руках моё сияло детство,
тень бесприютности бросая на зрачки,
но взгляд её не выражал наследства
ни скорби, ни тоски.

Я отрочество выплакал жестоко,
жар мятежа её пытаясь охладить,
но и тогда в ней не было намёка
на ложь, стальную нить.

Она мне в юность тайно подливала
хмель не гордыни, а возвышенной любви,
но и в момент бесстрастья не бывало
хандры в её крови.

Над зрелостью моей она витала,
гроз провозвестница, поэзии огнём,
но не испугом мозг мой опьяняла,
а мудрости вином.

Когда же старость мне протянет руку
с остатком прожитого в форме чаевых,
моя душа со мной разделит муку
в земле – средь неживых.

ТАЙНЫЙ ЧАС

Трагичность бытия… Когда с себя срываю
единоличия искусственную маску,
рождаюсь снова я тогда и вновь решаю
предотвратить кровавую развязку.

Стекло разбитое – под стать словесной язве.
И что – травить колодец выгодней выходит?
Годам распятие – вот крест и гвозди. Разве
я не найду того, кто первый гвоздь вколотит?

Но прошлых лет ещё не утихает тленье
и дым досады не даёт от зла очнуться.
И я, споткнувшись о смешной стандарт – старенье,
с погасшей завистью пытаюсь оглянуться.

Но что там, в прожитом, я вижу, сопричастник?
Трагикомедию, прожорливую гостью
или предсмертно простирающийся праздник,
что был ли, не был ли, но горло режет костью?

Так горек путь. И мерой целой жизни
оцениваю дни, минуты и мгновенья,
чтоб в тайный час измученной отчизне
всё сокровенное отдать без сожаленья.

***

Когда окунаюсь я в ели и сосны,
как в воду целебную, думаю я,
что вся эта жизнь, как февраль високосный,
моя и как будто уже не моя;
что время безжалостно нас обделило,
вручив нам для жизни от силы сто лет;
я думаю: здорово б всё-таки было
лет через тысячу встретить рассвет.